Вход

Контакты и реквизиты

Адрес: Чувашская республика, г.Алатырь, пл.Октябрьской революции 1

E-mail:

Банковские реквизиты:
Местная религиозная организация
православный Приход храма Рождества Пресвятой Богородицы
г.Алатырь Чувашской Республики
429800 Чувашская республика, г.Алатырь, пл.Октябрьской Революции 1
Расчетный счет №40703810475070100107
Корр. счет №30101810300000000609
БИК 049706609 ИНН 2122002312
в Чувашском ОСБ 8613 г.Чебоксары
с пометкой "для Фонда"

Новости Православие.Ру

Воспоминания Дарьи Рощень
Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 

« Я понял»

 

Москва снова встречала нас шумом мегаполиса, своим особым духом, который тут же начинал охлаждать теплоту наших сердец, только отогретых на алатырской земле, пытаемся удержать и сохранить ее, но…

Ранним июльским утром тридцать человек высыпали на перрон станции Шумерля. Автобус быстро забрал нас и наши вещи, и еще час полтора мы дремали по дороге до Алатыря. И вот мы остановились перед воротами храма Рождества Пресвятой Богородицы. Именно здесь все изменилось – в этом храме, где, не ожидая от самих себя, с дороги, запыленные и утомленные, мы отстояли всю службу и молебен с освящением икон, подготовленных в подарок для неизвестной нам еще восстанавливающейся церкви. Изменилось на неделю, на короткий, как покажется кому-то, срок, но для тридцати приехавших из Москвы паломников – на бесконечно длинный, чудный и чудный период.

 

Алатырский монастырь. После посещения одного из старинных соборов города мы посетили Свято-Троицкий мужской монастырь. Мраморный фонтан, гранитные львы, иконописная мастерская с водонапорной башней, стилизованной под XVIII век, 75-метровая колокольня, с высоты которой открылись нам необъятные и неохватные глазом просторы Родины, храм, каждый сантиметр которого был покрыт яркими праздничными фресками – все это впечатлило.

Все это было необычно не только из-за своей эклектики и какой-то неправдоподобной красивости: я не могла привыкнуть к открытости этого монастыря. Монахи улыбаются, везде пускают, все показывают. Монастырь стал первой в череде незабываемых картинок нашей поездки.

Все, что было с нами дальше, кондитер описал бы как замес теста, в который раз за разом осторожно включается новый и новый ингредиент, химик – как процесс сплавливания химическими элементами, а художник – как подбор палитры будущей картины.

Мы – такие разные, непохожие ни цветом, ни формой, ни природой, ни возрастом, начали свое перерождение в этом крае, куда Господь привел каждого с какой-то своей целью.

 

Отче наш. После посещения монастыря мы снова погрузились в автобус. Опять перед окнами поплыли пейзажи, которые перестали вдруг казаться унылыми, опять люди.

В селе Сурский Майдан мы разместились в большой по деревенским меркам школе. Неделю мне с семьей предстояло ночевать в огромном спортивном зале, который, возможно, в последний раз будет слышать детские голоса. Говорят, здание школы может уйти с молотка из-за её малокомплектности. А оставшиеся в умирающем селе школьники будут ездить учиться за тридевять земель.

Кинув рюкзаки, мы буквально побежали вслед за отцом Владимиром: ему не терпелось показать храм, который третий год из руин поднимает иеромонах Даниил.

Некогда пятиглавый собор стоял по пояс в лопухах. У его стен, среди строительного мусора, крапивы и обломков кирпичей дремали тронутые ржавчиной каркасы будущих куполов. Мы шли к храму узкой тропинкой, гуськом, то и дело отшатываясь от обжигающей крапивы, хватающих за юбки репьев, торчащих досок. Но вот распахнулись зеленые двери, и перед нами предстал белостенный, девственно чистый, звонкий и какой-то праздничный храм.

- Давайте споем «Отче наш». Храм давно не слышал общей молитвы, - едва ли не шепотом произнес о. Владимир.

Мы начали нескладно, сразу сбились, но тут же исправились и спели так, как поют на литургии в ожидании и предвкушении самого важного момента – когда священник выйдет из царских врат с Дарами. Это наше «Отче наш» гудело, и уносилось под самые своды, а мы все, сами того не замечая, плотнее придвигались друг к другу, своими голосами усиливали голоса, наполняя пустое пространство собой, своей молитвой, укрепляя уверенность настоятеля, что церковь эта воспрянет и будет жить. Мы пели еще долго и много, все что знали, что могли спеть вместе, или слушали, как кто-то из нас пел соло. И обратная тропинка к школе уже была дорожкой. А через несколько дней – тропой.

А потом, на следующий, и во все последующие дни были утренние и вечерние правила и акафисты в еще не освященном храме. Были послушания в храме, в трапезной. Были полевые разведэкспедиции и знакомство с деревней и её жителями – осторожными наблюдателями за нашей оголтелой компанией. Были золотые и зыбкие пески Суры, ежедневные концерты на поляне, гуляния по деревне с песнями. И встречи, встречи, бесконечные встречи с людьми, каждая из которых – новое открытие.

 

Оскверненный храм. Храм во имя преподобного Сергия Радонежского закрыли в конце тридцатых. Тогда в огромный колхоз (будущий совхоз-миллионер) приехали комсомольцы на подводах. Из храма прямо на землю сваливали иконы и якобы, как вспоминают старики, плясали на них. Кто в деревне был благочестивее и богобоязненнее, тот постарался иконы унести и спрятать дома. Но сохранившиеся у некоторых жителей образа – лишь крохи того убранства, которое было в этом соборе, построенном в 1823г.

По воспоминаниям жителей, дочка председателя колхоза, жена которого плясала на иконах во время разорения храма, так растолстела, что не могла нормально передвигаться и с трудом сидела на двух стульях. Вероятно, это легенда, а может быть, народное сознание интерпретировало болезнь женщины как наказание за богохульный проступок родителей.

Оскверненному храму быстро нашли применение. В здании был организован пищекомбинат. Здесь сушили картошку и сухофрукты, хранили патоку для отправки на фронт. Много позже окончания войны здесь был организован спортзал.

Все эти сведения мы собирали по крупицам, как мозаику складывая историю из обрывков воспоминаний, слухов и фантазий. Но главным открытием в этих поисках правды о прошлом стала вера. Кристальная, какая-то наивная, не замутненная и не отягощенная искушениями, на которые толкает нас прогресс.

 

Тетрадка с молитвами. Мы видели в деревне старух – нет, не древних (кому-то восемьдесят, а кому-то едва перевалило за семьдесят), но иссушенных и вымотанных тяжелым физическим трудом женщин, при этом , безумно красивых.

Помню, как я любовалась бабой Катей. Она шла в темном ситцевом платке, летом в калошах, с огромной палкой, на которую опирались её жилистые руки. На голове белый платок, подвязанный под подбородком. Мы уговаривали ее остановиться и спеть нам что-нибудь любимое. Она тоже хотела петь, потому что все: и стрижи, кружившие над домами, и солнце, и ветер, и веселые дети – располагало к пению. Но бабушка, стеснялась, отмахивалась от нас, незнакомцев-проходимцев, заставших ее с её хорошим настроением врасплох, и все твердила: «грех это, грех». А потом все же пела что-то наподобие городского романса, а еще про войну, про любовь, про смерть. И, кажется, совсем не хотела нас отпускать.

В разговорах с бабой Катей, к которой присоединились и другие жители (казалось, что ветер разнес координаты нашей спевки), мы вдруг открыли, что все они знают всенощную и литургию наизусть, собираются и поют! Был бы храм, пели бы там. И есть у них тетрадка, в которой молитвы переписаны от руки, и продолжают переписываться. Что особенно верующих и знающих они между собой зовут «божественный». Много чего узнавали мы. И старания монаха, по кирпичику собирающего храм в умирающей деревне, вдруг стали обретать очертания какого-то очень важного дела, которому только и нужно себя посвятить.

Еще мы познакомились с Женей, местным бизнесменом-землепашцем, фермером, который верит и говорит так просто, что нужно любить свою Родину и землю. То есть любить тот самый чернозем, который под ногами родит для нас пшеницу и лен, цветы, чтобы пчелы носили мед, траву, чтобы скот давал молоко. А еще любить реку Суру, которая дает рыбу и леса, полные зверей и птиц…

Все эти люди, встреченные тогда, мне и сейчас кажутся вместе с их историями какими-то нереальными. Не понимаю, как можно было есть в детстве гнилую картошку и из гнилой же соломы печь хлеб? Как можно было с одиннадцати лет работать в колхозе, заменить в доме не только погибшего на фронте отца, но и мать, которую посадили за горсть зерна, унесенного с поля? Как можно без выходных и отпуска вставать до зари и ложиться стильно после захода солнца. Как можно много и без отдыха трудиться, трудиться, трудиться и только лишь потому, что любишь. Кажется, мир должен с ног перевернуться на голову, чтобы я добровольно покинула зону своего комфорта и попыталась быть как они, точнее стала способной быть как они.

 

«Я понял». И вот уже последний день в Чувашии. Мы стоим в маленьком деревянном храме села Кувакино, молимся, исповедуемся, готовимся вместе, все тридцать с лишним человек причаститься. И у меня из глаз льются слезы о моих новых знакомых: ну разве можно так умело любить и так верить? Так любить Родину и так верить, что Господь все управит?

О том, как мы прощались с селом Сурским Майданом, и какой у нас был праздник, пусть расскажет кто-нибудь еще.

Одна из последних картинок этой поездки была такая. Когда мы стояли у автобуса, уже готового нестись к поезду на Москву, и нас, как все тот же разбежавшийся горох, собирала наша Елена Алексеевна и отец Владимир. А мы не унимались и пели «Многая лета», гимн Веретенец – поварам, что нас кормили, директору, что нас приютил, монаху, который с нами и за нас молился, бабушкам, которые с нами пели и всем, всем, всем, кто живет, трудится и верит в Сур-Майдане.

Стоя на перроне уже в Москве, прощаясь друг с другом, чувствуя, что здесь, в этом городе что-то начинает теряться, я вспомнила слова десятилетнего Марка. Еще там, в Чувашии, спросила его, что ему понравилось больше всего. А он закинул голову, куда-то далеко устремил взгляд, задумался, а потом так же внезапно ответил: «Понимаешь, я здесь что-то понял!»

Это «я понял», ни у кого из нас ничем, даже Москвой, уже не отнимется.

родитель Дарья Рощень

 
#fc3424 #5835a1 #1975f2 #0556a1 #425187 #5f41ea